[Библиотека]

Константин Арбенин

Сказки вместо снов

Содержание

Очки

Жила-была девочка. К ней на подоконник часто прилетал кто-то. Девочка думала, что это ангел. Однажды она подглядела момент, когда тот опять прилетел и подбежала близко-близко к окну. Оказалось, что это был не ангел, а обыкновенная белая ворона. Девочкин дядя, добрый волшебник, долго сердился на девочку за то, что она так обманулась. А потом наколдовал ей очки. Чтобы девочка больше не путала ангелов с белыми воронами.

Вор

Какой-то путешественник был проездом в Египте. Тамошние сфинксы только что принесли потомство. Вот египтяне и подарили путешественнику пару маленьких сфинксят. Он их привез домой и стал выращивать. Нянчился, выгуливал, поил свинцовым молоком. Однажды пошел попутешествовать, а к нему в гости явился вор. Достал отмычки и стал копаться в замке. И вдруг слышит, как молодой сфинкс спрашивает его из-за дверей: "Кто там?" А потом и второй: "Кто там?" Вор задумался - и не смог ответить на этот вопрос.

Губы Императора

Один император прогуливался утром по парку. Первый министр рассказал ему анекдот. Император засмеялся и у него лопнула верхняя губа, да так, что кровь едва остановили. Обедал император аккуратно, но во время смены блюд вспомнил давешний анекдот, не удержался, прыснул - и нижняя губа его тоже не выдержала. Тогда император подумал так: "Уж лучше я вообще не буду смеяться, а то от смеха обязательно идет кровь, - не сверху - так снизу."

Хоронюшка

Жили-были Старик и Старушка. Жили-поживали, доброты наживали. Было у них небольшое хозяйство, коза Верка, курица Надька да корова Любушка, кормилица. Только детей у них отродясь не было. Старик и Старушка по этому поводу сильно печалились. Но однажды по весне повалил с неба разноцветный град. Попало старушке самой крупной градиной по лбу. После этого она забеременела и месяца через два родила сынишку. Мальчонка был такой хороший, такой пригожий, что не могли старики на него нарадоваться. Так его и назвали - Хоронюшкой. Рос Хоронюшка быстрее лебеды и через три года возмужал и заосанился. Уж какое счастье было старикам на старости лет! Но пришел срок - приехала к стариковой избе военная машина, вышли из нее форменные люди и забрали Хоронюшку на войну. А через неделю пришла на него похоронная бумага. Видно, не долго пришлось ему горе мыкать да с ворогом воевать. Сели тогда Старик и Старушка на лавку и стали причитать:

- Был, мол, у нас сыночек Хоронюшка, а теперь пришла на него похоронюшка...

Порыдали, поплакали - да и будет! Бог дал, бог и взял. Спасибо и на том. И говорят они друг дружке:

- Вот пожили мы век без малого, повидали всего. Горя похлебали, да счастья напоследок понаскребли. Сыночек наш погиб - значит, и жить-то нам больше не за чем. Пора нам умирать. И собрались они смерть принять. Только хозяйство пожалели. Взял Старик козу Верку и отвел ее на базар, да и продал там за гроши какому-то попу. На другой день - сунул за пазуху курицу Надьку, вышел на большак и там первому встречному пешеходу подарил. А потом пришлось и корову Любушку, кормилицу, зарезать. Мясо пораздарили соседям, да себе еще целый пуд остался. Чтобы не пропадало добро, ели Старик и Старушка это мясо еще пол месяца - много ли старики за раз разжуют-то! И только, когда доужинали последним кусочком, легли они в постель, попрощались друг с другом и стали навсегда засыпать. Однако, в полночь разбудил их страшный грохот. Вскочили старики с кровати, смотрят в окно и видят: скачет по небу великан-всадник на белом коне. Сам ликом бледен, машет мечом и во все стороны запускает молнии. Соскочил с небес прямо к забору и ну давай барабанить костлявым кулаком. Переглянулись старики.

- Нет, - говорит Старушка, - эта смерть не про нас. И легли сызнова спать - так и не отворили калитку. Вдруг среди ночи снова просыпаются - от ужасного скрипа и лязга. Глядят обратно в окошко и видят: проезжает мимо дома длинная телега, покрытая белым саваном. Правит ею лысая старуха с косою в руках. Осадила клячу и давай стучаться в калитку, проситься на ночлег. Услышали старики ее противный голос и только переглянулись.

- Нет, - говорит Старик, - и эта смерть не про нас.

И опять они спать улеглись, так калитки и не отворили. А позже снова проснулись - на этот раз оттого, что кто-то жалобно под окном мяукал. Выбежали старики во двор, смотрят, а на крылечке сидит крошечный белый котенок. Весь продрог, дрожит, скулит, пошатывается.

Старики пожалели его, взяли в дом, напоили кипяточком, приласкали да и положили греться к себе под одеяло. Котенок глаза закрыл и замурлыкал свою кошачью колыбельную песенку. Старики разомлели, уснули сладко-сладко, да больше и не просыпались. А поутру котенок из-под одеяла вылез, встрепенулся, облизал шерстку, мяукнул и выпрыгнул в окошко.

Минус сто

Сотая...

Толпа издала алчный всхлип, задние ряды налегли на передние, а передние попробовали отступить и оступились в долгожданном испуге. Бум - глухой удар о помост, и легкая бесформенная голова, прокатившись по доскам, ниспала к ногам замолкших зевак. Палач ловко соскочил вниз с эшафота, взял голову за волосы и, взобравшись обратно, продемонстрировал ее зрителям - как это предписывалось правилами. Судья снял очки, захлопнул "Свод законов" и властно помахал толпе рукой в золотых перстнях - мол, все, братья мои, дело сделано, пора расходиться по домам. Народ неукоснительно повиновался и стал не спеша рассасываться. В город забрела ночь.

Защищенный темным пространством пустой площади Палач устало присел на плаху и провел ногтем по ржавому лезвию гильотины. Надо бы наточить или хотя бы маслом смазать, иначе в один прекрасный момент эта дьявольская штуковина даст осечку, и опять придется работать вручную. А это, при нынешнем-то его здоровье - сами понимаете...

Стянув с головы маску, он аккуратно расстелил ее у ног и принялся выкладывать из карманов незатейливый ужин: головка лука, плавленый сырок, котлета и хлеб. Ну и "малек", разумеется, - а как же без него, магистрат даже отдал распоряжение выдавать за вредность. Ну, с Богом!

Хорошо... Занюхав ароматной котлетой, Палач блаженно сполз с плахи, сел прямо на отсыревшие доски, облокотился о виселицу и затянул старую добрую песенку про любовь пастуха Анцеля и прехорошенькой лесной феи. Очень красивая песня, жаль, что у него нет голоса! Хриплый вой тоскливо поплыл по влажному воздуху и потерялся среди черных крыш. Никто не услышал этой прекрасной песни, никто, разве что, вот - головы.

Палач замолк и уставился на голову, одиноко лежащую рядом с ужином, чуть приоткрыв бесстрастный рот. Взял ее обеими руками и твердо установил напротив себя, на плаху. И стал довольно и внимательно рассматривать.

Сотая. Это была сотая голова, которую он так искусно отделил от тела. Она ничем не отличалась от прежних - такая же округлая, с носом, ушами, морщинами... И все-таки это была необычная голова - голова-символ, голова-юбилей! Он смотрел на неё с потаенной гордостью, будто художник, который только что сотворил-таки нечто непревзойденное и, поняв ему цену, смотрит на это нечто и не смеет поверить - действительно ли сотворил это он сам? В своем деле он и был художником. Сто голов - это вам не луковое пюре, это целая биография, исторический акт, сотня загубленных жизней. Законно загубленных, на благо и во имя человечества... Растроганный такими глобальными мыслями Палач сделал ядрёный глоток и снова занюхал котлетой. Потеплело!

- Не желаешь? - риторически спросил он у головы и поводил бутылкой перед носом. Голова молчала. - Не желаешь. Обиделся. А, между прочим, зря обиделся-то! Я же тебе ничего плохого не сделал, ага. Я только отделил твою умственную часть от части греховной и выпустил из клети душу твою. Летай, душа, на здоровье! Вот так, брат голова.

Он сделал еще глоток, закусил горькой луковицей и щеки его просочились слезами.

- Ты думаешь, брат-голова, мне легко? Дурачина ты. Какого это - сорок лет рубить с плеча головы, не взирая на лица! Ежели ты меня не уважаешь, то хоть ремесло мое не принижай. Ты что же думаешь, я только тем и занимаюсь, что дергаю за шнурок гильотину да табуретки из-под ног выбиваю? Глупости! Мое дело - лишать человека жизни. Не убивать, а именно лишать жизни путем обращения его в смерть. Чувствуешь разницу? Это трудно. А я к тому ж добрый по натуре, жалостивый. Ты вот представь, брат-голова, каково рубить голову своему знакомому или даже родственнику, я уж не говорю о друзьях и женщинах. Судье - тому легче, он ставит двоеточие, а мне надобно поставить точку. Это же весь изнервничаешься, изведешься. Но показывать этого нельзя. А легко ли по-твоему отбирать жизнь у невинного человека?!... Сколько людей перешло через этот помост на ту сторону! И каждому надо было посмотреть в глаза, прежде чем завязывать их черной ветошью. Чего только я в них не видел - все человеческие чувства, все гримасы жизни и смерти предстали предо мной в полной красе и в абсолютном трагическом безобразии. Я ведь с каждой своей жертвой сливался в такие минуты, понимаешь, брат-голова, я с каждым говорил на его языке - на языке последнего взгляда... Сто раз я умирал вместе с ними, только мне было тяжелее, ведь я, умерев, оставался в живых. Вот так, брат-голова. За тебя!

Бутылка опустела, и тягучая печаль засмолила глаза Палача. Он выплюнул едва разжеванный сырок и грустно высморкался. Захотелось спать, но улечься по-человечески не хватало сил и он продолжал прозябать сидя. Голова смотрела все так же бесстрастно, закатив зрачки и приоткрыв рот.

- И что ты все молчишь, - в лучших чувствах огорчился Палач. - Все не так уж плохо с тобой, поверь мне, брат-голова. Попривыкнешь. А что? Глаза при тебе, уши тоже, язык, мозги всякие. А на кой тебе, скажи, это туловище? От него ведь все и беды-то, от этих рук, ног, живота и всего прочего организму, чтоб ему пусто было! Я даже, если хочешь знать, завидую тебе ужасно. Не веришь? Зря...

- Ну почему же, - голова неохотно зашевелила губами. - Верю.

Палач перекрестился сикось-накось и на мгновение протрезвел. Панически протер глаза и осоловело уставился на голову. Та внимательно смотрела на него неморгающими бельмами и заутробным голосом выговаривала:

- Верю. Я тебе верю, дружище. Только... Ошибочка вышла на сотый-то раз. Присмотрись-ка ко мне повнимательнее.

Палач встал на четвереньки и вплотную подполз к говорящей голове. У той изо рта пахнуло стойким перегаром и Палач издал испуганный хрип, упруго пошатнувшись.

- Узнаешь? - невесело ухмыльнулась голова.

Палач попятился, уперся задом в виселицу и замер, стоя на четвереньках посреди помоста.

- Не может быть! - вылезло из него, раздирая внутренности.

- Узнал-таки, - голова вяло зашторила веки и удовлетворенно засопела.

- Не может быть, - повторил Палач, оседая на доски. - Как же такое возможно? Кто позволил... Господи...

Голова безнадежно замолчала. Опомнившись, Палач растопырил руки и с размаху попытался обхватить ими свою голову. Руки сцепились чуть выше плеч, не встретив никакой преграды. Он почувствовал, как из сердца вытекла дрожь, понеслась по закостеневшим венам и прыснула мурашками по всей коже. Попробовал еще раз. Все впустую - головы на плечах не было. Плечи есть - вот они, вот шея, все тут, а голова...

Мурашки бросились врассыпную, потом вновь скучковались на плечах и ладонях. Стало холодно до озноба.

- Но я же вижу, - запротестовал Палач, стряхивая с себя жирные наросты страха и в истерике ощупывая пустое пространство, - я же разговариваю! Такого не может быть! Так быть не должно!

- Ничего, - успокоила голова. - Ничего страшного. Это лишь фантомные явления, это пройдет, дружище. Попривыкнешь. Да ты не переживай особенно, так оно и лучше.

Палач взвыл и принялся бешено стучать кулаками по помосту.

- Нет, - визжал он, - я так не хочу! Я не буду, не могу! Не согласен! Я лучше повешусь...

- Глупец, - прохрипела голова. - У тебя не получится, хоть ты и мастер в этом деле. Но ты безголов.

Палач подергался еще минуту и, обессилив, растянулся на эшафоте. Ему показалось, что он плачет, но слез он не почувствовал. Настала тишина.

- Ты обречен на жизнь, - холодно прошептала голова. - Ты сотворил слишком много смертей, чтобы умереть самому. Кто утратил вкус смерти, тот не достоин ее, дружище. Пусть же будет расплатой тебе - бессмертие.

Закончив, голова зевнула на просвет, закатила глаза, покачнулась и, упав с плахи, откатилась в дальний угол. Палач лежал на досках, царапая дряхлую древесину ногтями, и жалобно всхлипывал. Надо было о чем-нибудь подумать, но головы-то и не было. Он приподнялся, сгреб запачканный крошками капюшон и нацепил его на плечи. Получилось неубедительно - пустая маска бессмысленно повисла на спине. Были бы слезы...

Тем временем ночь стала отступать. Палач сидел на эшафоте, прислонившись сутулой спиной к виселице и обхватив мощными руками колени. Тело его беззвучно сотрясалось. Метрах в дух лежала некрасивая лысая голова. Глаза ее закатились до упора и лишь рот еще медленно открывался, выдавливая заутробные звуки - то была старинная песня:

- Лесная фея как-то раз
Услышала свирель,
То на лужке овечек пас
Младой пастух Анцель...

Звук сливался с утренним паром и таял в небесах. Песня была очень красивая. Жаль, что у ее исполнителя больше не было голоса.

г. Борисов, 1988 г.

Некурящий

В одной стране жили три человека: Гаврила, Вольдемар и Сидор. Гаврила больше всего любил союзнические сигареты "Камель". Вольдемар предпочитал отечественный "Пегас". А Сидор вообще не курил. Гаврила был человеком дела, много пользы себе принес, водил туда-сюда караваны, прокладывал в пустыне водопровод, налаживал торговые связи, одним словом, горбатился в поте лица и в конце концов стал богатым и власть имущим. Вольдемар наоборот по натуре был поэт, сочинял стихи, придумывал песни, строчил эпиграммы, в общем, витал в облаках высокого искусства и стал наконец весьма известным и почитаемым. А Сидор ничего не делал, сидел дни напролет на диване, смотрел в потолок или в окошко, болтался, как неприкаянный, да так никем и не стал. Вот они пожили-пожили да и умерли.

После смерти попал Гаврила в адову пустыню. Вольдемар определен был в райские кущи. Только Сидора никуда не пустили, так и остался он сидеть посредине того тоннеля, что между небом и землей. Сидит он час, сидит день, сидит неделю. Пролетает мимо него какая-то сущность бестелесная.

- Эй, - кричит, - не найдется ли закурить, добряк-человек?

- Рад бы удружить, - говорит Сидор, - да не курю я.

Поглядела на него сущность с недоумением и улетела восвояси. Сидит Сидор дальше. Месяц сидит, год сидит, век сидит. Надоело ему сидеть, устал. Пойду-ка, думает, прогуляюсь, навещу прежних своих знакомцев, разузнаю, как там кто устроился, как живет-поживает.

Сказано - сделано. Для начала спустился Сидор из тоннеля на землю-матушку, проник в самое её исподнее чрево, расспросил там у местного рогатого населения, где найти такого-сякого Гаврилу. Ему разъяснили и дорогу указали. Пришел Сидор в адову пустыню и видит: кругом тьма тем горячего песка, сверху сто сорок солнц жгут лютым жаром - а больше ничего нет. Побрел Сидор по пустыне, лет пятьдесят брел, на пятьдесят первом нашел Гаврилу. Тот по горло закопан в песок, одна голова торчит - черная, как гнилушка, и пар из ушей до неба вьется, свистит. Просит Гаврила пить нечеловеческим голосом, а рядом стоит бес-блюститель и вместо воды сует ему в рот сигарету "Камель". Увидел Гаврила Сидора, обрадовался, стали они про жизнь разговаривать.

- У меня, - жалуется Гаврила, - все из рук вон плохо, просто хуже некуда, вскипел. Перегорело все, не знаю, за что только душа держится. Всю жизнь мечтал себе большой перекур устроить - вот и дождался, дымлю теперь без передышки, аж тошнит от этого "Камелю". Да ты вставай со мной рядышком - сам и узнаешь, по чем фунт лиха!

- А что, - размышляет Сидор, - пожалуй и встану, попробую твоего лиха, мне все равно делать нечего. Только я курить не буду.

Бес-блюститель тотчас вырыл для Сидора ямку, закопал его по горло, смазал темечко постным маслом, чтоб не подгорало. Проторчал Сидор в этой душегубке целый год. Надоело ему до чертиков, устал он, вспотел весь. Пора, думает, выкапываться.

- Спасибо, - говорит, - за гостеприимство. Хлебнул я твоего лиха: жарко у тебя, Гаврила, а главное - накурено. Пойду теперь дальше, к Вольдемару. Не хочешь ли со мною?

Задумался Гаврила, брови на переносицу натянул.

- Нет, - говорит, - не пойду. Тут хоть и плохо, да привык я. Уйду - а где гарантии, что в другом месте лучше? А вдруг - все байки? Нет, уж лучше я здесь потерплю. А Вольдемару привет передавай.

Ну, было бы предложено! Поцеловал Сидор Гаврилу в горячий лоб, пожал лапу бесу-блюстителю и отправился в путь. Вылез из преисподней, вскарабкался по тоннелю в самые небеса, поразузнал там, где найти некоего Вольдемара. Проводили его ангелы прямо до места. Вошел Сидор в райские кущи и видит: вокруг ни земли, ни неба, одни облака да свет - такой яркий, что глаза слезятся и сердце замирает. Воздух свежий, везде ароматы, соловьи с цикадами поют на два голоса и даль неоглядная. Парил Сидор по этой дали лет двести, когда со счету сбился - приметил наконец Вольдемара. Тот лежит привольно на облачке, чистый до прозрачности, розы нюхает, а во рту у него позолоченный кальян, заправленный наилучшим табаком марки "Пегас". Затянется Вольдемар - и незабвенные перлы вслух выдает. А вкруг него вьются роем музки-бабочки, одна музка стенографирует, другая распечатывает, третья издает, четвертая хвалебную критику пишет, пятая переводит на все языки одновременно - ну и так далее. Сидору Вольдемар обрадовался, одарил его запросто автографом, стал интервью давать и о себе бриллиантовом рассказывать.

- У меня, - поет, - дела ничего себе. Все не плохо так, просто сказочно. Потому как, брат, времена поменялися. Раньше музы все диктовали мне, а теперь я сам им диктую все. Что еще желать, чем надеяться! Ты приляг, дружок, со мной рядышком, пригуби моего праздника, прикоснись, так и быть, к великому.

- Пожалуй, - отвечает нараспев Сидор, - и прилягу для разнообразия. Мне все равно не к спеху. Только курить я не буду.

Улегся он на подогретое облачко, а Вольдемар стал декламировать пятьсот вторую песнь своего посмертного эпоса, пока он до двухтысячной метки дошел, прошло без малого три года. Поднаскучила что-то Сидору поэзия, стал он зевать, отвлекаться, в сон его потянуло. Заметил он, что Вольдемар недоволен таким отношением. Пора, думает Сидор, и честь знать.

- Благодарствуйте, - говорит, - спасибо этому дому... Попробовал я, Вольдемар Вольдемарыч, твоего счастья - оно, конечно, здорово, да уж больно накурено. Пойду-ка я теперь проведаю, как там на земле живут - давненько не был. Не изволишь ли со мною?

Вольдемар удивился, дым изо рта выпустил, даже на прозу перешел.

- Да что ты, - говорит. - Чего я там забыл! Меня там, небось, и не помнят уже. А здесь у меня - поклонниц целый рой и для работы все условия. Нет, не пойду я отсюда никуда, ни за какие великие привилегии!

На нет, стало быть, и суда нет. Обнял Сидор Вольдемара на прощанье, расцеловал заплаканных музок-бабочек и отправился в дальнюю дорогу. Выплыл из райских кущ, с небес спустился на землю-матушку. А на земле тем временем наступил уже золотой век: все земляне сидят, ничего не делают, только покуривают трубку мира и друг дружке её передают, чтобы войны не было. Сидор, как только увидел это, возрадовался до глубины души. Ну, думает, наконец-то я куда надо попал! Вот где, думает, я в своей тарелке окажусь! Присел сбоку, а ему один туземец подает трубку мира и предлагает затянуться за знакомство.

- Спасибо, - говорит Сидор, - только не курю я. Извиняйте, земляне.

Очень удивился туземец, созвал людей. Пришли люди, стали разбираться, что это за архетип такой на их территории сидит и курить отказывается? Подняли свои скрижали, проверили по спискам, а Сидор-то там и не значится! Принялись люди гнать его в три шеи. Сидор вопит, сопротивляется.

- Да что вы, - кричит, - братцы! Бога побойтесь! Это же я - я первый сидеть начал! Это же я ваш золотой век своим сидением предвосхитил! Это ж я площадку приготовил! Кого вы гоните, земляне!?

- Сидеть-то ты, может, и сидел, - говорят ему люди, - а курить-то ты не куришь! Знать, не наш ты! Ступай-ка вон, мил человек, пока мы тебе подобру-поздорову бока не поднамяли!

Еле ноги унес Сидор. Вернулся в тоннель усталый, хотел отдышаться - смотрит, а на его месте давешняя сущность бестелесная поставила табачный киоск. Сидит она за прилавком и строит Сидору глазки.

- Вот, - говорит, - примостилась тут. А то по всему тоннелю ни одной папиросной лавки! Куда это годится!

Опечалился Сидор, загрустил. И нигде-то, думает, мне не пристроиться, ни к чему свою душу не приложить, нигде-то то мне не нравится, а где нравится, там места нет. Уж не закурить ли с горя? Почти решился, только вот не знает, чего выбрать - "Пегаса" или "Камеля"? Задумался Сидор, присел к стеночке. Так до сих пор и сидит он в тоннеле между землей и небом, недалеко от табачного киоска. Сидит, ничего не делает, думает все.

Октябрь 1992, СПб.

Библиографическая справка

Сказки: Очки, Вор, Губы императора и Хоронюшка были опубликованны в APN#10 (66) 27.03.99

Наверх
Rambler's Top100